Снова Владислав Шленгель. Стихотворение из того же цикла "Что я читал мёртвым" ("Co czytałem umarłym"), написанного в Варшавском гетто.
---
Без пяти двенадцать
Отсюда спускаться запрещено нам.
По перекладинам лестницы, словно кошки,
В поту и страхе прыгали мы на чердак, всё выше.
Замерев, с шести утра ждём мы ночи,
Часы отчаянья глотаем - как тошно! -
Скорчившись в норах, распластанные на крыше.
На крыше, с бледным лицом, высохшим точно листья,
Спрятался брат мой еврей - его пробирает ознобом,
Он хотел бы исчезнуть в тени дымохода.
Успел ровнёхонько перед облавой - счастливец.
Плетётся рассвет, лениво переставляет ноги.
Восьмой только час. Похоже, проходят годы.
Восьмой только час. Способна ли мысль, что свободна,
Постичь это время, ползущее, как улитка,
В головах у нас - наверху - отзывающееся болью...
Мгновенье одно - и век. Вчера тут - как и сегодня,
Но пробивается завтрашний блеск великий:
Жизни людей, отвоевавших - волю.
Девятый час - мучение и безумье.
В полночь из рёбер вырвется сердце отчаянно,
Минута вечности - надеждою расцветает.
Заворожённые, сквозь подвальный сумрак
Отслеживают глаза, выцветше и печально:
Что происходит? Когда же время настанет?
Происходят вещи, которые и не снились
Мастерам-инквизиторам, что до последнего вздоха
Длят мученья посреди тлеющего костра.
Камни живые, вы бы на такое решились -
Те из вас, что придут в неведомую эпоху, -
Неподвижность прикованных к постелям в себя вобрать?
Таится кошмар у изголовий коек и у изножий:
"Гес-та-по тут!" - это клаксона звучанье
Вот к воротам по лестницам, в двери стучат кулаками.
Мундиры чёрные ищут людей по норам,
"У-ху!" - протяжно, жалобно и печально.
Это не голос людей - крики и вой шакалов.
Шакалы поблизости, подстерегают где-то
и нюхают, и выслеживают, и сверлят глазами,
Пули жужжат, и каждая - назойливая оса...
Мы не дадимся - смять и растоптать себя в гетто!
Как пьяный, шатаясь, выпадает из ямы
Отец. Ушли. Половина четвёртого на часах.
Стой же, не надо, снизу свисток знакомый -
Да куда он, этот несчастный? Выстрелы слышишь?
Осторожно! - дворник в воротах предупреждает: рано,
Возвращайся, пока нельзя, не выходи из дома!
Твой ли это стон, на губах каменеющий? Тише, тише...
У-би-т. На пороге - отец? Ну нет же, ты лжёшь, неправда!
Не лжёшь и ты, кто видит, как медленно стекленеет
Взгляд моей матери, как тело стынет и замирает.
Смотри на младенца - его тельце пули прожгли...
Под трупами родных своих прячутся тут евреи,
Они живые! - секунда столетье в себя вбирает -
Они свершат отмщенье - они, соль этой земли!
Соль. И сердце я приправляю полынью крови
Каиновой - за погибшие миллионы
Людей. Который час? Мгновения вытекают...
Если б владел я словом-молнией, словом-роком -
Рассыпались бы в прах все ваши вагоны
От одного только слова лишь: "Проклинаю!"
За тех, кто уже проклинать не может, - я проклинаю.
Они не услышат побудки, что покуда не прозвучала,
И песен свободных, которым над стенами раздаваться:
"О, богоравные! - музыка с высоты взывает, -
Восстаньте, действуйте - прочь от отчаянья и печали!
Время пришло. Уже без пяти двенадцать!"
---
Перевод с польского.
---
Оригинал (автор - Владислав Шленгель):
Za pięć dwunasta
Nam schodzić nie kazano.
Pod strych, jak koty — po szczeblach drabiny
Przeskakiwaliśmy w pocie i w strachu.
Czekamy na noc — od szóstej rano,
My, co trawimy rozpacz godziny
W lochach skuleni — plackiem na dachu.
Na dachu z twarzą martwą i bladą
Schował się brat — taki drżący Żyd,
Co chciałby zniknąć pod cieniem komina…
Szczęśliwy — zdążył tuż przed blokadą!
Ciągnie się, wlecze leniwy świt,
W pogrzebie lat. Ósma godzina.
Ósma godzina. Zdolnaż jest myśl
Objąć i zgłębić pełznący czas,
Co bije w mózgi ukrytych na szczycie…
Chwila — i wiek. — Wczoraj, jak dziś,
Ale i wielki Jutra Blask
Ludzi — Wolnych do Życia.
Dziewiąta godzina — obłęd i męka,
O pierwszej — serce z piersi wyskoczy,
Minuta wieczności — w rozbłysłej nadziei.
Zaczarowani w piwnicach, we wnękach
Tropią smutne, wyblakłe oczy,
Czy nic się wokół nie dzieje?
Dzieją się rzeczy, o których nie śnili
Mędrcy Kaźni — Inkwizytorzy,
W najwymyślniejszej stosu torturze —
Żywe kamienie, któż by się silił
Z was, co w nieznanej przyjdziecie porze
Wchłonąć bezwład przykutych do łóżek?
U łóżek wezgłowia czai się zmora —
Sygnał klaksonu; Ge-Sta-Po tu!
Do bram po schodach, w drzwi zapukali
Czarni — ludzi szukają po norach,
I to przeciągłe, żałosne: U-hu!
Krzyk i wycie szakali.
Szakale w pobliżu, czyhają gdzieś
I węszą, i śledzą — świdrują oczy,
Bzykają kule — osy uparte…
My nie damy się zdeptać i zgnieść!
Pijany, chwiejąc się — z jamy wyskoczył
Ojciec. Poszli, o pół do czwartej.
Stójże, z dołu gwizdek znajomy —
Dokąd nieszczęsny idzie — Słyszysz?
Baczność — dozorca ostrzega w bramie,
Wracaj — za wcześnie do domu!
Twój to jęk skamieniały wśród ciszy?
Za-bi-ty. Na progu — Ojciec? Nie — Kłamiesz!
Nie kłamiesz i ty, co matkę mą widzisz,
Gdy stygnie, zamiera — szkli jej się wzrok.
Patrz na niemowlę przebite od kul…
Że pod trupami chowani Żydzi,
Żywi — Sekunda dłuży się w rok —
Zemstę dostaną — ziemi tej — sól.
Sól. I serce zaprawiam piołunem
Krwi Kainowej — za padłe miliony
Narodu. Która godzina?
Gdybym władał słowo-piorunem,
Nie udźwignęłyby wasze wagony
Nawet jednego słowa — przeklinam!
Przeklinam za tych, co kląć już nie mogą,
I za tych, co nie usłyszą pobudki
Pieśni wolnych nad murem miasta,
Gdy wołać będzie: O, bogom równi,
Powstańcie do czynu — z rozpaczy i smutku!
Zbliża się czas — za pięć dwunasta.
