83 года со дня начала восстания в Варшавском гетто.
19 апреля 1943 года.
Владислав Шленгель, конечно. Участвуя в этом восстании, он и погиб.
Стихотворение из цикла "Что я читал мёртвым" ("Co czytałem umarłym"). "Та сторона" - ясное дело, Варшава, что за пределами гетто.

Окно на ту сторону

У меня окно на ту сторону -
Еврейское и нахальное, -
На октябрьский парк Красиньских,
Где промокли листья печальные.

А под вечер серо-лиловый
Ветви клонятся за занавесками
И глядят деревья арийские
В моё окно еврейское.

Мне в окне стоять не позволено
(Очень правильно это указано):
Ведь еврейские черви, кроты эти
Слепыми должны быть, обязаны!

Пусть в норе своей от работы
Ни на миг не отводят взгляда
И смотреть наружу не смеют -
Прочь от окон! Глазеть не надо!

Ну а я... когда ночь опускается,
Чтобы всё и стереть, и выровнять,
Я к окну припадаю жадно
И смотрю... так хочется высмотреть...

Я краду и шумы, и свисты,
Всю Варшаву, где свет погашен:
Очертания домов и улиц,
И культи искалеченных башен,

Я краду высокую Ратушу,
Я и площадь краду Театральную...
Позволяет луна-вахмистр
Контрабанду сентиментальную.

Так глаза впиваются жадно -
Как ножи, в грудь ночи вонзённые, -
В молчаливый варшавский вечер,
В эти улицы затемнённые.

А когда запаса достаточно
Для грядущей дневной разлуки,
Я прощаюсь с притихшим городом,
Как волшебник, вздымаю руки,

Закрываю глаза и шепчу я:
— О Варшава... я жду... ты ведь слышишь...
Вскоре все фортепьяно в городе
Поднимают молчащие крышки,

Поднимают, как по приказу, -
Тяжело, устало, смиренно, -
И плывёт из ста фортепьяно
В черноту - полонез Шопена.

В тишине, что набухла мученьем,
Зовут меня клавикорды!
Из-под клавиш, что трупно-белы,
Вытекают в город аккорды...

Конец. Опускаю руки.
Полонез утихает не скоро, но
Возвращаюсь и думаю: плохо
Иметь окно на ту сторону...

---
Перевод с польского.

---
Оригинал (автор - Владислав Шленгель):

Okno na tamtą stronę

Mam okno na tamtą stronę,
bezczelne żydowskie okno
na piękny park Krasińskiego,
gdzie liście jesienne mokną…

Pod wieczór szaroliliowy
składają gałęzie pokłon
i patrzą się drzewa aryjskie
w to moje żydowskie okno…

A mnie w oknie stanąć nie wolno
(bardzo to słuszny przepis),
żydowskie robaki… krety…
powinni i muszą być ślepi.

Niech siedzą w barłogach, norach
w robotę z utkwionym okiem
i wara im od patrzenia
i od żydowskich okien…

A ja… kiedy noc zapada…
by wszystko wyrównać i zatrzeć,
dopadam do okna w ciemności
i patrzę… żarłocznie patrzę…

i kradnę zgaszoną Warszawę,
szumy i gwizdy dalekie,
zarysy domów i ulic,
kikuty wieżyc kalekie…

Kradnę sylwetkę Ratusza,
u stóp mam plac Teatralny,
pozwala księżyc Wachmeister
na szmugiel sentymentalny…

Wbijają się oczy żarłocznie,
jak ostrza w pierś nocy utkwione,
w warszawski wieczór milczący,
w miasto me zaciemnione…

A kiedy mam dosyć zapasu
na jutro, a może i więcej…
żegnam milczące miasto,
magicznie podnoszę ręce…

zamykam oczy i szepcę:
— Warszawo… odezwij się… czekam…
Wnet fortepiany w mieście
podnoszą milczące wieka…

podnoszą się same na rozkaz
ciężkie, smutne, zmęczone…
i płynie ze stu fortepianów
w noc… Szopenowski polonez…

Wzywają mnie klawikordy,
w męką nabrzmiałej ciszy
płyną nad miastem akordy
spod trupio białych klawiszy…

Koniec… opuszczam ręce…
wraca do pudeł polonez…
Wracam i myślę, że źle jest
mieć okno na tamtą stronę…