Отличный концерт получился! Спасибо Irena Tverskoi, Eli Bar-Yahalom, Oleg Gorodetskiy, человеку-который-приносил-чай, человеку-который-снимал-нас-на-камеру и всем зрителям!
А читала я вот что:

---
1. Потому сквозь боль, средь войны любой...
2. Красная Шапочка, XXI век
3. Девочка со спичками
4. Баллада об овце
5. Крысолов
6. Пожилая Ассоль
7. почему их сожрали тогда да оставь потому что могли...
8. Говорят, в две тыщи семнадцатом римский суд...
9. Traduttore
10. Переводчики
11. Из цикла “Рассказы археологов”: Вопрошая Сераписа
12. Из цикла “Рассказы археологов”: Призрачные всадники
13. Цербер
14. Из цикла "Рассказы этнографов": Покойница и её парень
15. Из цикла “Рассказы палеонтологов”: Пулаозавр

---
Потому сквозь боль, средь войны любой...

Потому сквозь боль, средь войны любой
Я пою любовь, повторяю любовь,
Я пою любовь дождевой водой,
Повторяю любовь через ноту до –
До таких высот, как никто иной,
А баллистика бьёт где-то подо мной,
А потом обрушишься, станешь дождь –
Так бывает, когда ничего не ждёшь,
Ниже тех корней, кем растёт трава,
Ниже тех камней, где слышны слова,
Где мерцанье ламп обернётся днём,
А земная дрожь – в небесах огнём,
И отточьем сверху – металл, металл,
И пробоем вечным – не та, не та,
Прочерком – статист, мимолётный гость,
Но пою любовь, ибо нет другой,
Но пою любовь, ведь не петь же смерть,
Без неё зачем пламенеть во тьме,
И вживе зачем выходить на свет,
И к траве, и к воздуху, к синеве?

---
Красная Шапочка, XXI век

Красная Шапочка наткнётся на волка в два сорок пять.
Она не искала встречи, однако нож у неё в руке.
В данном микрорайоне полиция предпочитает спать
По ночам, а трупы находит другой отдел - вниз по реке.
Волк не то чтобы голоден, но предпочитает закончить сюжет.
Нож - это не очень серьёзно: ты шкуру ещё пробей.
От реки ползёт ледяной туман, индевеет балконная жесть,
Свет фонарей ещё виден, но уже гораздо слабей.
Красная Шапочка обходит вокруг тускнеющего фонаря,
Прикидывает выгодную позицию. Вот, допустим, щель у ворот:
Да, будет зажата, но убежать - надеяться зря,
А волк при атаке с шансами полностью - узко же - не пройдёт;
И тогда удар её будет коротким - в глаз, а оттуда в мозг.
Шанс, конечно, с рукой попрощаться - но чем с жизнью, лучше уж так...
Волк раздражённо думает: "Плохая охота зимой -
Все эти шарфы-свитера... и нитки свисают потом изо рта…"
Красная Шапочка наносит удар без замаха, напрямую, одним рывком,
Изрядно опередив противника - секунды на полторы.
Волк падает. Красная Шапочка смотрит на серый ком.
Со спины наносит контрольный. Не слышит ни хрип, ни рык.
Пожимает плечами, но отходит аккуратно: вперёд спиной.
Решает, что выбрасывать нож не будет: удобный, хорошо послужил.
Поплотней укутывается в красный шарф - туман отчаянно ледяной:
"Интересно будет попробовать, как оно - просто жить…"

---
Девочка со спичками

Спичкой - о коробок.
Рыжий сполох тепла.
Вдох - зима - неглубок.
Рядом с пальцами - мгла.
Щедро же, добрый сказочник, ты мне отсыпал жизни:
Сорок четыре минуты, ломких, с головкой серной.
Скоро закончишь историю. Что будешь делать, скажи, с ней?
Стоит ли слава ночи такой? Скажешь: "Стоит", наверно.
Тихий снег на ладони. Тает. Пока что - тает.
Я обожгусь, зажмурюсь, жаркий отблеск впечатав в сетчатку.
С каждым шорохом - ближе ночь, последняя, золотая.
Я ещё жива. Я ещё пробьюсь - подорожником сквозь брусчатку.
Спичкой - вдоль коробка,
Бережно, чуть дыша.
Пламя дрожит у виска.
К белой пропасти шаг.
Плохо. Уже не чувствую ног. И согреться мне не удастся.
Сколько осталось вдохов ещё? Тридцать? Нет, двадцать девять.
Сказочник, что-то не то творишь ты в королевстве датском.
Холодно думать. Хочется жить. И не пойму, что делать.
Холодно думать. Вязкая кровь, словно зимние волны -
Медленный серо-жемчужный шёлк, серебристое небо -
Помню, да не увижу вновь. Если не вырвусь на волю.
Если сказку не разорву. Если не хватит гнева.
Спичка, ещё одна -
Книга, гори в огне!
Я не обречена!
И умирать - не мне!
Если погибну (всё может быть) - то не твоей строкою,
Не потому, что таков сюжет, что так сценарий написан!
Лестницей в небо станет судьба, гамельнскою рекою,
Парусом алым на корабле, зелёным холмом эльфийским.
Лесная дорога - моя судьба, лестница винтовая,
Птица, летящая в облака, и тетива тугая.
Сказочник, власти нет надо мной, я ухожу, живая,
Я не замёрзну, будет рассвет, я другая, другая…

---
Баллада об овце

…И сказал мудрый волк Зубами-Щёлк: “Был слишком хороший год
У людей в деревне – и урожай, и изрядный приплод.
А значит, будут леса вырубать, на их месте будут поля…
Нет уж, пусть зарастает сорной травой поганая их земля”.
И юный волчонок его спросил: “Но ружья у них и костры –
Даже если зубы наши остры, и ноги наши быстры,
Эти люди явно сильнее нас, что мы сможем сделать, отец?”
Усмехнулся волк Зубами-Щёлк и сказал: “Мы начнём с овец.
Гляньте, там пастушок отару пасёт – спустимся с разных сторон,
Но из овец возьмём только двух – невеликий урон.
Съедим одну – нам хватит одной, другую столкнём в овраг,
И в чащу леса подальше уйдём, и подождём до утра”.
И волки овец унесли двоих из стада в полуденный зной,
И люди на зов пришли и нашли овцу в щели земляной,
И пастушку, что на помощь звал, сказали: “Не смей больше лгать!
Ведь знает любой: небреженье и лень – нет опасней врага”.
И сказал мудрый волк Зубами-Щёлк: “Назавтра придём опять,
И мы снова возьмём двоих, и вновь он будет на помощь звать,
Мы, конечно, съедим одну лишь овцу, другую – утопим в реке.
Уходить вглубь леса – нету нужды, мы устроимся невдалеке”.
И пришедшие снова нашли овцу, и повторили: “Не лги!”
И высекли мальчика-пастушка в поучение всем другим.
И Зубами-Щёлк смотрел и кивал, и волчонок отца спросил:
“Будем так мы есть по одной овце и набираться сил?”
Усмехнулся волк и сыну сказал: “Чуть иначе, мой дорогой.
Мы, конечно, завтра возьмём овец – только у деревни другой.
И первая нам на пользу пойдёт – прекрасная ведь еда,
И вторая нам на пользу пойдёт – мы её принесём сюда.
Вы утащите первую и без меня, и лесная вас скроет листва,
А вот второю я сам займусь – чтоб она осталась жива”.
И к другой деревне волки пошли – что побольше, у той же реки,
И Зубами-Щёлк так тащил овцу, чтоб остались шерсти клочки
На кустах, на ветках и на траве, и на тропинке в пыли.
И принёс он в первое стадо её. А люди по следу шли,
И в стаде чужом свою овцу увидев, сказали они:
“Если мы воровство такое простим, то что мы тогда сохраним?”
И вернулись с оружьем они и толпой, и кричал пастушок: “Враги!”,
Но на третий раз – кто поверит ему? Лишь махнули рукой: “Не лги!”
И горела деревня, сквозь чёрный дым летел раскалённый свинец…
И волчонок юный спросил у отца: “Вот теперь нам хватит овец?”
И Зубами-Щёлк смотрел в небеса, в закатную высоту,
Где клубились и сталкивались меж собой грозовые отары туч,
И сказал: “Ну, стадо мы уведём, и следы замоет дождём,
Но если я верно всё просчитал, то мы ещё подождём.
И хотя от деревни зола и дым, но остался жив пастушок –
А ведь он и юн, и изрядно глуп. Что же, это и хорошо.
Он, наверное, в город теперь побежит, и жалобу там подаст,
И, конечно, зная, что был урожай, приедут власти сюда,
Всех мужчин они в тюрьму заберут, и хлеб они заберут…
Ну а зимний холод и голод весны обе деревни сотрут”.
Не ошибся ни в чём Зубами-Щёлк, стало так, как он просчитал:
И там, где раньше клонилась рожь, теперь прорастал краснотал,
И плодились волчата в лесной тиши, и резвились они в траве,
И смеялся Зубами-Щёлк, когда прославляли его, мудреца:
“Никогда не делают волки того, что может сам человек.
А цена их жизням – деревням двум – всего лишь одна овца”.

--
Крысолов

…А в последний момент Крысолов вдруг подумал, что не умеет плавать,
И что чёрт бы с теми деньгами (долго, что ли, подбросить десяток крыс –
За полгода городишко бы этот никчёмный опять захватили, залили бы серой лавой) –
А теперь, видать, не выйдет – романтический будет конец у дурацкой, в общем, игры.
Дети шли за ним – послушные, тихие, заворожённые флейтой, –
Оловянные глаза, рахитичные ноги, матерями-отцами биты не раз и не два,
Лица оспинами изрыты, походка спотыкающаяся нелепа…
Крысолов играл, и от каждой ноты взрывалась болью седеющая голова.
Крысолов отводил детей вдоль берега, по колено в воде (следов волна не оставит) –
Вряд ли город их примет обратно: объявят нечистой силой, пособниками дьявола нарекут,
Значит, надо выжить иначе, вот в этом лесу нормальный лагерь поставить,
Но сперва отдохнуть чуток…
И, бессильный, головою приник к песку.
Сладкий морок медленно опадал, в глазах ещё плесневел, застоявшись,
Но уже оживала кожа – не просто бледность, но утренняя, приводящая в чувство дрожь:
Вот тростник, вот зимородок, туман и сосны – мир прохладный, но настоящий…
И стекала – прозрачными каплями по щекам – чародейская ложь.
И один из старших ребят, захлебнувшись обидой, от гнева нахлынувшего алея,
Выломал покрепче ветку, и ударил Крысолова в висок,
И ещё с десяток раз, хрустко череп дробя, да и рук своих не жалея,
А потом аккуратно флейту поднял, и сдул осторожно песок.
Волны озера расступались пред ним, улыбающимся счастливо,
И ведущим за собою воинство веры в неуничтоженную мечту,
А потом смыкались вновь.
Наступала пора прилива,
Подводящего волнистую окончательную черту.

---
Пожилая Ассоль

Пожилая Ассоль вышивает, сутулясь, склонилась над пяльцами,
И не смотрит почти, какой багрянец над морем закат разлил;
Лишь неловко тычет иглою в холст, держа её артритными пальцами, -
Щупальца переплетаются там и водоросли.
Неожиданно поднимает голову, забредшую бригантину отслеживает,
И небыстро кивает сама себе, и оглядывается вокруг,
Напоследок зачем-то в печь подбрасывает кусок валежника,
А потом спускается к морю, и палка её впечатывается во влажный грунт,
И восходит на борт, обнимается нежно со старым своим приятелем:
"Ну, поехали, - говорит, - впереди ещё двадцать тысяч лье".
Улыбается, сверкнув серебряными зубами. "Погода ясная.
Знаешь, всё же очень хочется посмотреть - так ли страшен хвалёный Р’льех".

---
почему их сожрали тогда да оставь потому что могли...

почему их сожрали тогда да оставь потому что могли
мыла раму тогда ещё мама а после работала на пилораме
папу раньше забрали а маму в июне и липы уже зацвели
о реабилитации выдали справку но поздно не маме не маме
ладно мыслящий был бы тростник но скорей калорийный белок
бей беги и замри где достойнее первое но эффективней второе
а комфортнее третье в кастрюле вода не кипит и пока что тепло
ну бывают ошибки кому мы нужны там и дом уже здесь обустроен
кто глядит в темноту чемодан наготове усвоен урок
дважды два ведь всё так же четыре вода неизменно мокреет
кто берёт ипотеку кто вешает шторы листает альбом да не впрок
маму взяли в июне а папу не помню похоже в начале апреля

---
Говорят, в две тыщи семнадцатом римский суд...

Говорят, в две тыщи семнадцатом римский суд
Разрешил вернуться Овидию. Так и вижу:
Вот поднялся скелет, вот кости его несут
Ближе, ближе к желанному городу. Ближе. Ближе.
Поднимается паника: кто-то меряет радиационный фон,
Кто-то просто бежит подальше, по всем шоссе уже пробки,
Папарацци снимают видео, суют на палочке микрофон,
Но Овидий не обращает внимания, и идёт дорогой короткой.
Он проходит Румынию, Болгарию краешком зацепив,
Сербию, Черногорию, дальше по дну морскому.
Отступают воды. А вслед скелету - другие, кто тоже уже не спит,
Кто обижен Римом - несправедливо и не по закону.
Вьесте, и ранее небольшой, встречает процессию, опустев.
Но оставшимся вреда не причиняют, стучат негромко
Почерневшими костяшками. Вокруг пока города не те:
Манфредония, Фоджа ли, Беневенто… Ну, здравствуй, Roma.
Мегаполис заполнен - или, вернее сказать, пленён.
Подаются жалобы - прямо в воздух (дышать немыслимо боле):
Каждый, причастный к Justitia, - вплоть до студентов юрфака - растворяется в нём,
Пережитая в прошлом боль переплавляется в высшую волю,
Справедливость восстанавливается по молекуле, изнутри,
Зданья рушатся, гибнут потомки неправедных, льётся лава…
Ибо право будет торжествовать, даже если погибнет Рим.
В этом суть и Рима, и права.

---
Traduttore

"Traduttore - traditore"*

Переводчик чаще всего говорит голосами мёртвых,
Искажая, фальшивя, - но всё-таки старается, говорит.
А из прошлого глядят так пристально (глаз намётан):
Кто внимание обратит, поймает интонацию, ритм,
Кто оценит, придвинувшись ближе, чем это сможет читатель,
Отражённую в звукопись душу, зарифмованные мечты,
Кто нам станет в будущее передатель, а не предатель,
Может, ты? Давай же, попробуй. Может, ты? Рискни. Может, ты?
Или так - берут за шиворот и объявляют: “Вот что,
Очень надо, лаврушкой сочтёмся, ты уж такой один,
Всё, короче, записано - ты будешь мне переводчик”.
Вот и стих уже у виска, и попробуй не переведи.
Но бывает и тоньше, и ласковее, и нежнее:
“Говори моими словами, потому что ты - это я”, -
И строка к тебе ластится, и тянешься ты за нею,
И шевелятся губы сами, и попробуй противостоять…

*"Переводчик - предатель" (ит.)

---
Переводчики

1.
Переводчик перед началом работы
Облачается в белый халат,
Натягивает резиновые перчатки,
Проверяет, плотно ли прилегает к лицу респиратор с фильтром,
Не мешает ли он очкам с больши́м увеличением.
"Очень нежная вещь, - сообщает телепатически, -
Тончайшая. Совершенно ювелирная работа.
Её никак нельзя загрязнить собою.
Особенно нельзя дышать.
Но не дышать живому тоже не получается.
Поэтому каждый подход - вот так:
Три глубоких вдоха-выдоха перед началом,
Потом задерживаешь дыхание,
Вдыхать-то можно, но аккуратно,
Чтобы эти лепестки не пошевелить,
Но когда лёгкие переполняются ароматом,
Когда начинает кружиться голова
И радуга играет перед глазами,
Заканчивай на сегодня.
Не торопись.
Продолжишь через неделю".

2.
Переводчица перед началом работы
Раздевшись догола,
Густо обмазывается китовым жиром
(Если придётся нырять на глубину),
Надевает кожаный кафтан,
А на голову - повязку из кожи лошади с гривой,
На которой закреплены перья перелётных птиц
(Вдруг надо будет лететь).
На кафтане сотни колокольчиков
(У каждого свой звон),
Сотни бронзовых подвесок размером с ноготь -
От топора и палицы до морошки и черемши
(Мало ли какое слово сгодится),
Чёрные шнуры для работы ночью,
Красные шнуры для работы в огне,
Верёвочный пояс со змеиными головами,
Широкая лента с вышитыми покровителями:
Если обессилеешь - посылай их впереди себя.
Переводчица расправляет крылья кафтана и пробует воздух.
"Песни, - улыбается она, - это невероятно интересно,
Но заводят чёрт знает куда.
Хотя, конечно, чёрт тоже ничего не знает.
Думаешь, я не спрашивала?"

3.
Переводчик перед началом работы
Несколько раз обходит исполинский каменный корпус.
На это уходят дни.
Задирает голову, всматривается в синюю высь,
Пока глаза не начинают слезиться.
Пьёт из термоса чай, молчит.
Достаёт чертежи.
Берётся за голову.
Тяжело вздыхает.
Уходит.
Потом он вернётся.
Они все возвращаются, даже если клянутся, что никогда.
Когда они вглядываются ввысь, они кое-что видят,
Но сначала не понимают, конечно, -
Просто слёзы искажают зрение, думают они,
Хотя на самом деле всё совсем по-другому.
Потом в термосе уже кофе, на чертежах пометки,
Переводчик закатывает рукава,
Кривясь, говорит, что он никогда не справится,
Они все так думают,
Открывает здоровенную коробку с инструментами,
Ранится о режущую кромку,
Матерится
(Это значит, всё правильно, но он пока этого не знает)
И безнадёжно начинает работу.
Надежда тут лишняя -
Она сорвалась у него с век и впиталась в землю.
Так и надо, чтобы никогда не кончался кофе -
И чтобы над переводчиком всегда была синяя высь.

4.
Переводчица перед началом работы
Тщательнейше проверяет одежду, обувь, снаряжение, оружие.
Ей идти нехорошей, да попросту гиблой дорогой,
Но не очень-то понятно, а кому, собственно, если не ей.
Размышляя об этом, она просто пожимает плечами.
Сухпай, патроны, прибор ночного видения,
Ножницы, чтобы перекусывать колючую проволоку,
Живая вода, мёртвая вода, вода правды,
Иглы, скальпели, обезболивающие.
Последними она, впрочем, не пользовалась никогда
И тихо этим гордится.
Ещё раз просматривает подошвы:
Ей ведь идти к выжженным текстам,
К горючим, самовоспламеняющимся крикам,
Стараясь не поскользнуться на земле,
Куда впитались строки,
Подбирать последние шёпоты
И не отворачиваться, ни за что не отворачиваться.
Когда она вернётся,
Долго будет выкашливать дым,
Промывать глаза
И вздрагивать во сне, ловя неуслышанное.

5.
Когда они собираются,
Они показывают тех, кого выкормили,
Чувствуя себя немного пеликанами
(Грудная клетка раскрыта - к ней приникают ветра),
Немного безумцами,
Немного счастливыми.
"Это невероятно красиво", -
Не говорят они,
Потому что и так знают
Про трепетные золотые лепестки,
Тугие океанические течения,
Замшелые исполинские камни,
Спасённые голоса мёртвых.

---
Из цикла “Рассказы археологов”: Вопрошая Сераписа

В городе Остроносой рыбы, в городе Оксиринхе,
Всё шелестели люди каламой поверх папируса,
Спрашивали озабоченно - вопросы ведь были важные:
Из тех, что не спросишь походя, адресуешь куда повыше.
Волны сухой жары, пустынный климат неласковый.
Папирусы эти хрупкие пережили тысячелетья.
Вот и теперь читаем. Первый-третий век нашей эры.
Аккуратные чёрные строки. Заглавные буквы красные.
"О, Господь Серапис Гелиос, благодетель!
Расскажи, будет ли успешным моё прошение?"
И ещё папирус: "Стану ли я наконец сенатором?"
И ещё: "Примирюсь ли на склоне лет со своим потомством?"
Бесконечны вопросы: "Великий Серапис, завести ль мне ребёнка?"
"Клеветы сумею ли избежать, перед людьми оправдаюсь ли?"
"Быть ли мне софистом? Хватит ли ума, таланта, сумею ли?"
"Получу ли я женщину, которую так страстно желаю?"
"Тот, кто ушёл из дома, жив? Дождусь ли, вернётся ли он?"
"Развестись ли мне с женой - или потерпеть её будет лучше?"
"Получу ли я выгоду, если предам своего друга?"
"Разорюсь ли я, уйдёт моё имущество с распродажи ли?"
"Оставаться ли мне там, куда я теперь направился?"
"Получу ли я приданое?" "Буду ли я продан в рабство?"
"Выздоровею ли я? Буду ль жив ещё какое-то время?"
"Я с отцом должна ль согласиться?" "Изгнанником стану ль я?"
И среди шуршащего этого вороха -
Словно остриё, горло пробившее:
"Зевсу Гелиосу Серапису и его собратьям -
Мой полёт будет остановлен?"
Ветер за окном сырой, не чета пустынным.
Не держала в руках каламы - только клавиатуру.
В ботаническом саду шелестит папирус.
Буду ль я жива ещё какое-то время -
Или мой полёт будет остановлен?
Боги, конечно, молчат - если в них не верить.
Далеко до города Остроносой рыбы.

---
Из цикла “Рассказы археологов”: Призрачные всадники

Геродот писал: "Так скифы своих царей погребают:
Через год после смерти - тогда уже над телом курган насыпан -
Пятьдесят самых верных слуг на царской могиле душат,
Пятьдесят самых красивых коней убивают там же,
Извлекают из трупов внутренности, наполняют их отрубями,
На ободьях и стойках укрепляют конские трупы,
А на воткнутых до шеи колах - тела человечьи.
Так, поставив вокруг могилы всадников, скифы уходят".
Долгое время считалось - Отец Истории приукрасил:
То ли чтобы было поинтересней, поживей, так сказать, читалось,
То ль наврали ему информанты (лжёт, мол, как очевидец),
Но в любом случае - ну что это за безвкусный хоррор?
Полагали так, пока раскапывать Чертомлык не стали,
Ибо там полно и костей, и остатков кольев,
И вокруг могилы... ну, короче, очень похоже.
Но не очень-то верить хотелось. Ну мало ли? Ну разок совпало…
А потом копать продолжили, притом намного восточней
Раскопали курган Туннуг-1, самый ранний памятник скифского типа,
И опять знакомый круг, и колья идут позвоночникам параллельно,
И ободья, и стойки остались. Даже уздечки не сгнили.
Правду древний грек написал. Из источников брал надёжных.
Говорили ему, похоже, те, кто и вправду видел:
Вот коней-красавцев и слуг, что верными были,
Убивают, чтоб государю были пышной призрачной свитой,
Чтобы он, глотая вино сухое из золотых сосудов,
Наслаждался властью своею, пускай уже и посмертно,
Чтоб никто вовеки в его царской воле не мог усомниться,
А коней нарожают кобылы, людей и вовсе не жалко.
Геродот писал: "Так скифы своих царей погребают".
Хорошо, что мы не скифы, что варварские эти обряды
Остаются в истории лишь, и помыслить сейчас такого не можно...
Оседает пыль сухого вина на мобильники и планшеты.
И не видно коней-красавцев на минных полях изрытых.
И знакомый запах, тысячелетья знакомый запах…

---
Цербер

Осторожнее, эй, да, я тебе, помни: хуже триппера глаз дурной,
Плюс ещё - предупреждаю - у меня идиосинкразия на тех, кто рядом стоит.
Так что, знаешь, держись подальше, делать нечего тут, со мной.
Указать дорогу? На хуй - это туда. Нет, не пропущу в Аид.
Убери игрушки. Подделка. Ага, написано: "Нет прочнее оков".
На заборе - знаешь, что пишут? Ну да, видно, сам и писал. А за ним - дрова.
От Коцита до Ахерона вас потом выискивать, мудаков,
И пинками под задницу гнать, объясняя про дважды два.
Хорошо, повторю ещё раз, для дебилов, слушай внимательно: там вот Аид. А-и-д.
Царство мёртвых, кто склеил ласты, накрылся тазиком, в ящик сыграл, откинул коньки.
Там расклады свои, порядки свои, обычаи, нравы свои, законы свои,
Нехрен делать живым там. Да, и тебе, кретину. Ещё дойдёшь до реки.
Нет, и весточку ей я тоже не передам. Что я, Печкин, мать-перемать?
Голубок почтовый? Авиапочта с полосками по краям?
Блин, тебе бы не к ней, а к Дарвину, образовательный уровень поднимать!
Ну, вот если придёт сама, тогда и поговорим.
Да, и воду из Леты не пей, каз-зёл! Это и вправду яд.
...Всё равно ж улучит момент, проскользнёт ужом, хоть как просочится туда,
Ну найдёт её, не так уж сложно, обнимет там или на колени станет, скажет: "Люблю!" -
Только ей-то уже никто не нужен, позабыла всех, вот же в чём и вправду беда.
Впрочем, всяко бывает.
Хотя статистика против них.
Ладно, сделаю вид, что сплю...

---
Из цикла "Рассказы этнографов": Покойница и её парень

Рассказали мне, такое рассказали предание -
Как жила давным-давно в селе одном девушка,
И встречалась с парнем, что по соседству жил,
Только чем-то родителям он не глянулся,
И родную дочь они за другого соседа выдали -
Дескать, мало ль чего дурит, а стерпится-слюбится.
Выдали и выдали, ну так что ж теперь.
Парень холостым ходил да только грустно поглядывал
На свою любимую, да, вот ведь, женою ему не ставшую.
Прожила она с тех пор три года да заболела вдруг,
И лечили её припарками, и из города звали лекаря,
Но не помогло, и померла, и похоронили её,
Положили в могилу, цветами засыпали, как полагается.
Померла и померла, ну так что ж теперь.
Но неделя прошла - и земля на той могиле зашевелилася,
И пугая пьянчуг полуночных, вылезла из гроба покойница.
По селу, оно конечно, сразу слухи про то нехорошие:
Дескать, хлеб в амбарах небось пожрёт или ржой покроет его,
Или поросёнком на гибель всему скоту она перекинется,
Или будет свистеть, приманивать бурю, поломает нам яблони.
Но вылезла и вылезла, ну так что ж теперь.
Но бесчинства творить не стала, тенью ходила тихая,
И явилась к мужу законному, в окно постучала ему:
Мол, пусти ты в дом меня, пригласи войти.
Не пустил, прочнее двери закрыл, сундуком подпёр,
Сам стоял у окна и в руках держал кочергу чугунную -
Ну не сталь, но против нежити лучше так хотя б.
Не пустил и не пустил, ну так что ж теперь.
И тогда она - во двор да к своим родителям:
Мол, пустите дочь свою любимую, папа-маменька.
Не откликнулись, только скрип засовов услышала.
К дому крёстной направилась - да только всё повторилося:
Гонят, гонят её кто железом, кто деревом, кто молитвами.
Ну а ей укрыться бы поскорей, ночь проходит ведь.
Проходит и проходит, ну так что ж теперь.
И когда уже к рассвету дело, тогда добралась она
К дому парня того, с кем ещё до венца встречалася:
Мол, пусти ты в дом меня. Испугался он,
Но не дрогнул и сказал: "Что ж, входи ко мне.
Если стала нежитью ты - ну сожрёшь меня,
Всё равно не жил я эти три года, а мучился.
Ну сожрёшь и сожрёшь, ну так что ж теперь".
А она головой качает только и улыбается:
Дескать, не причиню вреда, не затем я землю раздвинула.
И еду он с ней разделил, и спать уложил,
А когда стемнело вновь - баню истопил и туда провёл,
И пропарил её багульником он и таволгой.
И два месяца так прожили они, от людей таясь.
Прожили и прожили, ну так что ж теперь.
А когда уже в третий раз луна в небесах на рост пошла,
То явились в церковь они на службу, уже не прятались,
И сказала мужу она: "Да не муж ты мне",
И сказала отцу и матери: "Да не дочь я вам",
И сказала крёстной, что связь и с нею разорвана,
И попу сказала: "А ну-ка с парнем моим нас венчай скорей!"
Сказала и сказала, ну так что ж теперь.
Покачал головою поп - да кому охота головой рисковать? -
Повенчал он их, хоть про жизнь и смерть произнёс с сомнением,
И достали они белый хлеб и молоко - угощением свадебным,
И кто съел кусок и сделал глоток - дальше долго жил
Без болезней, без пожаров и прочих горестей.
Ну а кто побоялся - тот пожалел потом, да поздно уже.
Пожалел и пожалел, ну так что ж теперь.
Рассказала вам, такое рассказала предание,
И оно о том, что смерть бывает не окончательной,
И о том, что любовь порой удерживает, вопреки всему,
А ещё о том, что не скупитесь на угощение:
Вы кладите, кладите мяса на тарелку рассказчице
И вина ещё наливайте в чашу за такие истории!
Не скупитесь, не скупитесь, что ж теперь-то!

---
Из цикла “Рассказы палеонтологов”: Пулаозавр

Его назвали пулаозавром - в честь пулао-дракона.
Китайские палеонтологи с легендой этой знакомы:
Пулао - громкоголосый, кричит и визжит пулао,
Рисовали его на колоколах и рядом с колоколами.
Увековечить фольклор свой - весьма популярный метод...
...Пулаозавр был ростом в семьдесят сантиметров,
И от него остались листовидные хрящики горла -
Они нужны для пения, ни для чего другого.
Примерно так же у наших соловьёв или славок:
Чириканье, щебетанье, искусство малых и слабых,
Когда ты закинешь голову - и в музыку самозабвенно,
Когда вообще неважно, горяча ли кровь в твоих венах,
Когда на тебя охотятся (пулаозавр - зерноядный),
А ты всё выводишь трели в просторах невероятных,
Ведь родился ты для мелодии, переливов и пенья -
И в периоде юрском, и в столетии двадцать первом.