И ещё одна баллада Владислава Шленгеля.

---
Вещи

С Хожей, и Вспульной, и Маршалковской
еврейские ехали повозки...

Кастрюли, шкафчики, сундуки,
чемоданы, ковры, тюки,
табуретки, чайники, тумбы,
одеяла, портреты, костюмы,
туфельки, сапоги, ботинки,
сумки, скатерти и корзинки,
вишнёвка, столовое серебро,
стаканы, чашки, иное добро,
и книги, обёрнутые рогожей, -
едет всё на Слискую с Хожей.
Бутерброд в кармане пальто
и чекушка граммов на сто.
На возах, телегах и фурах
едут толпы людей понуро...

По дороге разбитой, щебнистой
едет всё со Слиской до Ниской:
табуретки, чайники, сундуки,
чемоданы, ковры, тюки,
и кастрюли, и одеяла -
но уже и ковров не стало,
и посуды нет для столовой,
и наливки нету вишнёвой,
и ни шкафчиков нет, ни ботинок,
нету в рамках фотокартинок -
Всё осталось в домах на Слиской.
А с собою - пара сосисок,
бутерброд в кармане пальто
и чекушка граммов на сто.
На возах, телегах и фурах
едут толпы людей понуро...

Вот и Нискую покидают,
снова вещи прочь пропадают:
нет кастрюль уже, сундуков,
стульев, скатертей и тюков,
подевались куда-то тумбы,
одеяла, книги, костюмы,
ложек-вилок ушло серебро,
чашки, рюмки, иное добро...
Влезет в тачку? Вали вон то!
Чемодан, на себя - пальто,
чай с собою в бутылке мелкой
и огрызок от карамельки.
Вот пешком - ни воза, ни фуры -
ковыляет толпа понуро...

А потом дорога к Островской,
тачек нет - не то что повозки:
так, без скатертей и сундуков,
и без стульев, и без тюков,
без столового серебра,
без любого иного добра...
Чемодан, на себя - пальто,
и чекушка граммов на сто,
тёплый шарф, бутылка с водою,
и авоська ещё с собою.
Попирая вещи, как стадо
шли. Почти ничего не надо.

От Островской - теперь к бараку
шли сквозь дождь и в вечернем мраке,
только сумка с собой на плече,
больше и не надо вообще -
по пять в ряд - эй вы, ровно, ровно! -
шли по улицам, шли колонной.

Дни холодные, дни короче,
завтра... может быть, этой ночью...
по свистку, команде короткой
вновь евреям будет дорога...

Ничего в руках уже нету:
лишь вода - чтоб запить таблетку...

...С Умшлага до Маршалковской
синие сумерки тают,
еврейской жизни осколки
в пустых домах нарастают.
В брошенных наспех квартирах
тумбочки и сундуки,
костюмы и одеяла,
ковры, корзинки, тюки.
Где-то плита не остыла,
где-то цветы ещё в вазе,
на полу фотографии
чьей-то радостной свадьбы.
Книга еще открыта,
письмо с полуфразой: «Как ты...»,
кофе ещё не допит,
недоиграна партия в карты.

Вот рукава рубашки
от сквозняка шевельнулись,
одеяло смято, как будто
дети в него уткнулись,
вещи лежат бесхозные,
квартира мёртво пылится,
пока не заселят комнаты
новые люди: арийцы…
Окна они закроют
и жизнь начнут сначала,
и на кровати постелят
еврейские одеяла,
выстирают рубашку ,
книги они полистают,
выплеснут старый кофе,
в карты вместе сыграют.

Только в каком-то вагоне
на столике будет вот это:
Недопитая бутылка
с сильнодействующей таблеткой…

А в ночь ужаса, что наступит,
когда крови закончится вечер,
выйдут из сундуков и домов
все еврейские вещи.
И через окна они побегут
по улицам и аллеям,
пока не сойдутся они на шоссе
и там, где рельсы чернеют.
Кастрюли, шкафчики, сундуки,
чемоданы, ковры, тюки,
табуретки, чайники, тумбы,
одеяла, портреты, костюмы...
Что случилось - никто не узнает:
лишь исчезнут, и сгинут вдали,
и никто не увидит их больше -
навсегда эти вещи ушли.

Будет на столе судейском
(если tertis victi...)
лишь таблетка цианида -
как corpus delicti.

---
(Точной датировки я не нашла, но это уже написано в Варшавском гетто)

На фото: Евреи из Варшавского гетто двигаются по его улицам во время депортации. Варшава, Польша, 1942 - 1943 гг. Взято с сайта "Энциклопедия Холокоста".

---
Перевод с польского.

---
Оригинал (автор - Владислав Шленгель):

Rzeczy

Z Hożej i Wspólnej, i Marszałkowskiej
jechały wozy… wozy żydowskie…

meble, stoły i stołki,
walizeczki, tobołki,
kufry, skrzynki i buty,
garnitury, portrety,
pościel, garnki, dywany
i draperie ze ściany.
Wiśniak, słoje, słoiki,
szklanki, plater, czajniki,
książki, cacka i wszystko
jedzie z Hożej na Śliską.
W palcie wódki butelka
i kawałek serdelka.
Na wozach, rikszach i furach
jedzie zgraja ponura…

A ze Śliskiej na Niską
znów jechało to wszystko.
Meble, stoły i stołki,
walizeczki, tobołki.
Pościel, garnki – psze panów,
ale już bez dywanów.
Po platerach ni znaku
i już nie ma wiśniaków,
garniturów ni butów,
i słoików, portretów.
Już zostały na Śliskiej
drobnosteczki te wszystkie,
w palcie wódki butelka
i kawałek serdelka.
Na wozach, rikszach i furach
jedzie zgraja ponura.

Opuścili znów Niską
i do bloków szło wszystko.
Nie ma mebli i stołków,
garnków oraz tobołków.
Zaginęły czajniki,
książki, buty, słoiki.
Poszły gdzieś do cholery
garnitury, platery.
Razem w rikszę tak wal to…
Jest walizka i palto,
jest herbaty butelka,
jest ogryzek karmelka.
Na piechotę, bez fury
idzie orszak ponury…

Potem z bloków na Ostrowską
jedzie drogą żydowską
bez tobołów, tobołków
i bez mebli czy stołków,
bez dywanów, czajników,
bez platerów, słoików,
w ręce z jedną walizką
ciepły szalik… to wszystko,
jeszcze wody butelka
i chlebaczek na szelkach,
depcząc rzeczy – stadami
nocą szli ulicami.

A z Ostrowskiej do bloku
szli w dzień chmurny o zmroku –
walizeczka i chlebak,
więcej teraz nie trzeba –
równo… równo piątkami
marszem szli ulicami.

Noce chłodne, dni krótsze,
jutro… może pojutrze…
na gwizd, krzyk albo rozkaz
znowu droga żydowska…

ręce wolne i tylko
woda – z mocną pastylką…

Od Umszlagu wzdłuż miasta,
hen, aż do Marszałkowskiej,
w pustych domach narasta
życie, życie żydowskie.
W porzuconych mieszkaniach
narzucone tobołki,
garnitury i kołdry,
i talerze i stołki,
tlą się jeszcze ogniska,
leżą łyżki bezczynne,
tam rzucone w pośpiechu
fotografie rodzinne…
Książka jeszcze otwarta,
list z półzdaniem… ,,Niedobra”,
szklanka wciąż nie dopita
oraz karty z pół robra.

Wiatr przez okno porusza
rękaw zimnej koszuli,
leży kołdra wgnieciona,
jakby ktoś się w nią wtulił,
leżą rzeczy bezpańskie,
stoi martwe mieszkanie,
aż pokoje zaludnią
nowi ludzie: Arianie…
Zamkną okna otwarte,
zaczną życie beztroskie
i zaścielą te łóżka
i te kołdry żydowskie,
i koszulę upiorą,
książki włożą do półki,
szklankę kawy wyleją,
robra skończą do spółki.

Tylko w jakimś wagonie
pozostanie to tylko:
Nie dopita butelka
z jakąś mocną pastylką…

A w noc grozy, co przyjdzie
po dniach kul oraz mieczy,
wyjdą z kufrów i domów
wszystkie żydowskie rzeczy.
I wybiegną oknami,
będą szły ulicami,
aż się zejdą na szosach
nad czarnymi szynami.
Wszystkie stoły i stołki,
i walizki, tobołki,
garnitury, słoiki,
i platery, czajniki,
i odejdą, i zginą,
nikt nie zgadnie, co znaczy,
że tak rzeczy odeszły,
i nikt ich nie zobaczy.

Lecz na stole sędziowskim
(jeśli tertis victi...)
pozostanie pastylka
jako corpus delicti.